ninos2005 (ninos2005) wrote,
ninos2005
ninos2005

Categories:

Бабушкины воспоминания. 5. 1932-1934. Германия. Болезнь. Возвращение в Москву.

В 1931 г. Рафа закончил школу-семилетку, ему нечего было делать в Берлине, и родители вынуждены были отправить его в Москву. В нашей московской квартире жили временно какие-то сотрудники Наркоминдела, и Рафа поселился вместе с ними и поступил на рабфак. По комсомольской линии он в числе многих добровольцев пошел на строительство московского метро. Он работал там вплоть до нашего возвращения. Часто простужался и болел. Это особенно усилило ностальгические устремления родителей, и мечта о возвращении домой стала постоянной темой в нашем доме.
Школа была минутах в 20 ходьбы от дома. Это было новое 3-этажное здание, с актовым залом, отличными мастерскими – слесарной и столярной, большим двором и примыкающим к нему фруктовым садом. Все обязанности уборщицы, дворника и садовника лежали на пожилой немецкой паре. Не помню, как звали жену, а мужа звали Фриц. Он был большим балагуром, охотно шутил с ребятами. Учителями, в основном, были советские граждане, чаще всего жены сотрудников торгового и полномочного представительств. Только труд и немецкий преподавали немцы. В мастерских мы делали табуреты, нарядные опоры для растений и тетради, которые посылали в какую-то школу в СССР.
В старом центре города недалеко от Александерплатц в переулке, на задворках, в запущенном неуютном помещении находился советский клуб. Там проходили праздничные торжественные собрания с концертами самодеятельности. Демонстрировались отечественные фильмы. Там я посмотрела «Путевку в жизнь», «Броненосец Потемкин», «Золотые горы». Несколько раз мы побывали в оперном театре, который после «Большого» показался убогим. Ходили, конечно, в кино, в котором в начале 30-х годов блистали Конрад Вейдт, Виктор де Кова, Марлен Дитрих, Марта Эггерт и другие ныне забытые звезды. Ходили не часто, поэтому каждая картина запоминалась надолго. А нищие музыканты во дворах исполняли шлягеры из новых фильмов. Ходили в музеи. Почему-то картинные галереи не оставили следов в памяти. Зато запомнился музей электротехнической компании АЭГ, где был подвал, изображавший забой угольной шахты, и где можно было постоять за пультом вагоновожатого в настоящем трамвае. Водили нас и на заводы, в доменный и в мартеновский цеха. Ходили на прогулки на окраину города, где были так называемые «лаубенколони» - «колонии беседок» - предшественницы наших коллективных садов. Там небогатые горожане владели участками в 2-3 сотки, на которых стояли крошечные домики площадью 4-6 м2 , но очень нарядно отделанные, хотя построены они были из того, что Бог послал. А кругом – ухоженные овощные и цветочные грядки. Люди, терявшие вместе с работой и возможность оплачивать квартиру – а квартиры были страшно дорогие – переселялись в эти тесные неотапливаемые «беседки», увозя с собой сервизы и занавесочки, продать которые было просто невозможно.
Иногда ездили в другой конец города, где в Дамме располагались богатые виллы рядом с сосновым огромным парком Груневальда. Выезжали и на окрестные озера, побывали как-то и в Потсдаме. Летом 1932 г. поехали в Исполинские горы. Поезд довез нас до городка Шмидеберг (видимо, ныне Ковары (Kowary)), а там мы пешком дошли по дороге среди лугов и полей до деревни Хоэнвизе. Сначала остановились в деревенской гостинице. Потом перешли в какой-то пансион, запомнившийся тем, что его хозяйка предложила мне залезть на старую черешню и полакомиться ягодами. Но маме показалось, что в доме сыро, и мы перешли к местному лесничему. Его участок располагался на склоне горы. Там была и лужайка, окруженная деревьями, и огород, и пасека, и сад, и просторная беседка, куда хозяйка приносила нам завтраки, обеды и ужины. А дом был построен в виде подобия замка в два этажа с мансардой, где, кроме нас и хозяев, была еще одна курортница - молодая немка с очаровательным двухлетним малышом. Там я впервые (и кажется, в последний раз) ела жареных голубей и мясо лани, наблюдала, как откачивают мед из сотов, как отбеливают на траве стираное белье. Вдалеке за лугом проходила железная дорога, по которой раз в день проползал коротенький состав, из которого на ходу торговали пивом.
Все курортники обзавелись тростями, на которые прикрепляли штампованные жестяные гербы окрестных поселений. Это должно было свидетельствовать о количестве мест, которые посетил владелец трости, хотя все эти жестянки продавались в деревенском киоске с сувенирами. Гуляли по ближнему лесу. А однажды совершили прогулку, занявшую целый день, на знаменитый Schneekoppe (гора Сне́жка). Дорога плавно поднималась вверх по лесистым холмам. Отдыхать можно было на многочисленных удобных скамейках. Местами встречались киоски, торговавшие кислым молоком. А на самой вершине, где летом снега не бывало, стояло несколько домиков. В одном из них был ресторан, где мы пообедали в обществе компании немцев, которые пили пиво и хором распевали, обнявшись и покачиваясь в такт музыке из стороны в сторону. Рядом была Чехословакия. На вершине моросил дождь, и мы благополучно поспешили вернуться в солнечную долину.

В ноябре 1932 г. я тяжело заболела. Началось с того, что утром я потеряла сознание у двери родительской спальни и очнулась, когда мама перетаскивала меня на свою кровать. Потом было несколько дней жара. Меня окутывали влажными простынями. Потом нестерпимо заболело ухо. Добрый отоларинголог, обслуживавший нашу колонию, доктор Ангелушин, болгарин, сделал мне парацентез (прокол барабанной перепонки) - это короткая вспышка боли, после которой наступает мгновенное облегчение. Потом были два месяца бесконечных капель и компрессов, в течение которых было еще два прокола, а потом началась непрекращающаяся ни днем, ни ночью головная боль, усиливающаяся не только от поворота головы, но даже от поворота глаз, и рвота. Мама от меня не отходила, и я ее от себя не отпускала. Пригласили знаменитого профессора Брюля, и он тут же велел везти меня на операцию к нему в клинику. Несмотря на то, что было воскресенье (меня привезли накануне), а клиника помещалась в монастыре, и обслуживание сестры-монахини, операция состоялась. Помню растерянное лицо доктора Ангелушина (его пригласили), сестру в широченном чёрном чепце, наложившую мне маску на нос и рот. Она капала мне на маску хлороформ, а мне велела считать от 100 в обратном порядке. Я дочитала до 47 - это помню. Сквозь сон чувствовала, будто мою голову сильно толкают. Очнулась в палате. Несколько часов меня рвало от хлороформа, но голова уже не болела. На первой перевязке я крепко зажмурилась, как привыкла это делать, чтобы не кричать от боли, к которой меня приучил двухмесячный опыт. Но профессор Брюль - высокий розово-белый старик - объяснил мне, что не надо бояться. «Посмотри - сказал он - вот я беру эти инструменты. Ведь ими нельзя сделать больно.» Много лет спустя я говорила это своим пациентам, и это помогало.
Клиника делилась по классам. Палаты I класса также как и II были обставлены, как номера в хороших гостиницах. Только в I классе они были рассчитаны на одного человека а во II - на двух. А III класс - это обычная больничная палата, где лежали по 4-6 человек. Поскольку мама боялась оставить меня одну, мы заняли двухместную палату. Утро начиналось с уборки. Сестра раскрывала настеж большое окно, а мама спешно закутывала меня одеялами - на дворе всё-таки был январь. Потом приносили завтрак. На тарелке лежали шарики сливочного масла. Не помню меню. Помню только свежую клубнику из монастырской оранжереи. На другой день после операции приехал папа. Он был в Лондоне. Узнав об операции, бросился на вокзал, но в волнении сел не на тот поезд и лишнюю ночь задержался в Париже. У него за эту ночь поседели виски. Пока я лежала в больнице – а это продолжалось недели две - папа часами просиживал около меня, читал вслух или учил меня играть в карты - в «тысячу» и в «66». Он принес мне нарядно украшенный горшочек с глоксинией и подарил маленький ткацкий станок. Свое первое изделие на нём - крошечный шерстяной «коврик» - я подарила своему профессору, что растрогало его до слез.
Лечение было безумно дорогим, и родители влезли из-за меня в долги на много месяцев. После выписки из больницы я еще очень долго ездила на перевязки на дом к профессору. Возила меня мама на папиной служебной машине - черном лимузине «Линкольн» с серебристой фигуркой бегущей легавой на радиаторе. В тот день, когда мы ездили, папа с утра отказывался от машины и добирался до работы на общественном транспорте - поступать иначе он принципиально не мог. Профессор занимал 2 смежных квартиры, объединенных между собой, но имевших разные входы. Мы и другие платные пациенты заходили в одну дверь, бесплатные профсоюзные - в другую. Бесплатных обслуживали в первую очередь, и нам приходилось долго ждать в большой библиотеке профессора, где в нашем распоряжении были свежие иллюстрированные журналы.
Самым важным событием, потрясшим всех, даже меня, был поджог Рейхстага и последовавший за этим фашистский переворот. Началось бегство еврейской интеллигенции. Когда мама спросила Брюля, как он относится к этому, он ответил, что политикой не интересуется и газет не читает. К сожалению, он позже других вынужден был бежать. Больше я о нем ничего не знаю.
Лида закончила семилетку и томилась, мечтая вернуться на родину. Из-за меня, т.е. из-за недостатка денег, родители не могли ее отправить. Ей вменили в обязанность гулять со мной. Мы ходили далеко в центр города, и я шокировала ее, нарочно строя рожи и говоря страшным рычащим голосом. Уехала в СССР семья моей подружки Изы. Начались погромы еврейских магазинов, горели книги. Становилось страшно. Летом 1933 года мама со мной и Алей поехала в Бад Буков - курортный городок на берегу озера (видимо, Schermützelsee), окруженный роскошным лесом мачтовых сосен, в котором не было ни подлеска, ни травы, только толстый слой золотистый хвои, от которой кожаные подошвы сандалий становились скользкими. По озеру курсировал небольшой катер. Мама разрешала нам с Алей кататься на двухместной байдарке. Плавать я тогда еще не умела. Я подружилась с двумя мальчиками, которые сопровождали меня на прогулках по лесу. Иногда они просили меня спеть им русскую песню и вострорженно принимали исполнение «Стеньки Разина». В минуты обиды, чаще всего вызванной стычкой с Алей, я одна уходила в лес, и он меня успокаивал.
А в августе этого года папа отправил маму с нами в Москву, так как в Берлине находиться было опасно. Вид Москвы и ее обитателей меня поразил. Давка на тротуарах и в трамваях, люди, одетые в потрепанную ветхую одежду, изможденные лица родственников - все это было непривычно после трехлетнего проживания в Германии и пугало. В первые же дни я надела пионерский галстук и вышла на улицу, радуясь возможности свободно демонстрировать свою политическую принадлежность. Увы! Я не увидела ни одного пионера. Оказывается, галстуки надевали только по обязанности в школу, а вне ее от них спешили избавиться. Да и другие мои представления менялись по мере знакомства с школьной общественной жизнью. Мои представления сложились под впечатлением от рассказов Рафы, активного пионера и комсомольца школы 20-х годов, когда учителя не могли участвовать в пионерских сборах, школьный совет принимал самостоятельные решения, а стенгазеты выпускались без контроля. В 1933 году от этой вольницы не осталось ничего, хотя формально об этом нигде не заявлялось. Я тщетно призвала своих товарищей вернуться к политической активности. Меня справедливо принимали за дурочку и не слушали. Тем не менее, все свои ученические годы я неизменно оставалась старостой и редактором стенгазеты, хотя газеты давно перестали быть «боевыми листками», а стали нарядными праздничными плакатами, выходившими к «знаменательным датам».
Я стала ходить в школу №7 в соседнем Кривоарбатском переулке. Там же учился Аля, а потом и Лида, не ужившаяся в МОПШк-е (Московская опытно-показательная школа имени Лепешинского), питомнике детей тогдашней элиты. Школа №7 описана Рыбаковым. Напротив неё стоит и сейчас нелепый конструктивистский особняк архитектора Мельникова, а школьное здание - бывшую Хвостовскую гимназию - занимает какое-то учреждение. Всё в этой школе было чужим и непривычным. В классах было до 50 человек. Кабинетная система требовала перехода из помещения в помещение по незнакомому зданию. Это был 5 класс, значит, появилось много учителей вместо одной учительницы. На переменах мальчики выстраивались в две шеренги вдоль стен коридора и проходящих девочек грубо и похабно хватали и перебрасывали из рук в руки. На большой перемене всех вели в подвал в столовую, чтобы накормить обедом, вызвавшим у меня отвращение, тем более, что в щах попадались тараканы. Почему-то школьные двери открывались минут за десять до начала уроков, и возле них скапливалась огромная разновозрастная толпа и происходила неизбежная давка. Я пережила большую неприятность: при осмотре на вшивость школьная врачиха приняла перхоть за гнид. И хотя после объяснения с мамой она долго извинялась, обида осталась. От занятий немецким языком меня учительница освободила, но на ее уроках я должна была сидеть. Преподавала немецкий маленькая аккуратная старушка, с неизменной большой брошью - камеей на воротничке, с решительной манерой держаться - Наталья Михайловна Шаховская. Немецкий язык она знала неважно, но передо мной этого не скрывала и часто призывала меня на помощь, называя «Вольфсон, миленькая». Основное место в программе уделялось грамматике, которую я так и не знаю. А разговорного языка фактически не изучали. Математику в 5-6 классах вел низенький пузатый старичок по фамилии Сухаревский. Его за глаза звали «Сухарик - ножки калачиком». На его долю достался самый трудный раздел арифметики - задачи на бассейны и встречное движение. Из его объяснений я ничего не понимала, и без папиной помощи обойтись не могла. Но папа был далеко, и математика открылась мне только тогда, когда мне посчастливилось попасть в руки замечательных педагогов. Но это случилось только через два года. Зимой 33-34 г. я часто простужалась и сидела дома. То внимание и даже баловство, которое выпадало на долю больного, спровоцировало меня на аггравацию и даже симуляцию. Я доставляла маме много напрасных огорчений. Став старше, я сумела избавиться от этой гнусности. Но стыдно до сих пор.
В классе у меня появилась подружка Аделе Валлеш. Она была очень скромной девочкой, жила в нищете, как и большинство моих соучеников. Я стеснялась своего материального благополучия и старалась ей помогать, чем могла.
А мы, одетые в заграничные вещи и питавшиеся не по скудным карточным нормам, а из роскошных магазинов «Торгсина», где торговали только на золото и валюту, сильно выделялись и в школе, и на улице. Но я не помню, чтобы это вызывало злобную зависить. Скорее - интерес. Мама устроилась преподавателем русского языка и литературы в какую-то школу в Дорогомилове. Хозяйство, как всегда, вела домработница. Так прошла зима. А на лето мы уехали к папе в Германию.
К этому времени папа оставил нашу квартиру и поселился тоже в Темпельхофе, но на другой улице, названия которой я не помню. Там стояли двухэтажные дома с мансардами, поделенные на квартиры, каждая из которых занимала часть дома по всей высоте и имела свой отдельный подъезд со стороны улицы и выход в крошечной садик с противоположной стороны через веранду. Папа занимал там меблированную комнату. Пожилая хозяйка - врач-гомеопат фрау Годельман была дочерью священника, но в ее роду обнаружилась бабушка-еврейка, и она лишилась работы. Мансарду занимала ее приятельница художница, коммунистка. Нашлись комнаты и для нас. Единственным родным существом хозяйки был кот Мури. Он имел неосторожность забрести на соседский участок, принадлежавший нацисту, и тот прострелил бедному коту глаз. Но фрау Годельман спасла коту жизнь. Садик, несмотря на свои размеры, содержал всё, что полагалось: газон, цветы и даже «ползучие» яблони на шпалерах.
После нескольких дней, проведенных в городе, мы с мамой и Алей отправились на курорт на островок Хиддензе, расположенный в Балтийском море к западу от Рюгена. Это была узкая полоска земли в длину около 10 километров, с тремя населенными пунктами: деревушка рыбаков Хиддензе на юге, Фиттэ в центре, и Клостер на гористом севере. Катер, связывавший островок с берегом, останавливался у пристани в Фиттэ.

Там мы и сняли комнаты на самом берегу у широкого песчаного пляжа в вилле «Штрандру», что значило «Пляжный покой».
Лида и папа в Фиттэ.jpgЛида на пляже в Фиттэ
Вилла стояла среди дюн, и участок даже не был обозначен оградой. Хозяином был местный дантист. Его жена готовила для постояльцев, собиравшихся на трапезы в застекленной веранде на первом этаже. Вскоре к нам присоединился папа. А еще раньше приехала Лида со своей закадычной школьной подружкой (по Берлинской школе) Валей Шварцман, которой сняли комнату в доме тестя хозяина, сапожника, тут же рядом. Мы проводили время на пляже и в прогулках по острову. В отличие от южных поселков, Клостер был окружен лесом. Местной достопримечательностью был единственный на острове деревянный дом, принадлежавший знаменитому писателю Герхарду Гауптману. Это было довольно длинное одноэтажное строение, сложенное из бревен, выкрашенных темно-коричневой масляной краской и стоявшее в лесу за поселком. Пляж использовался так. Каждая семья или компания занимала определенное место, куда ставила специальные «пляжные корзины» - глубокие плетеные кресла с мягкими сиденьями и плетеными же навесами, защищавшими голову от солнца. Их брали напрокат обычно по числу членов семьи, но у нас их было 2 или 3. Вокруг этих кресел из песка возводилась высокая насыпь. Оставлявшая лишь узкий проход к воде. В соответствии со способностями и вкусами каждая такая «крепость» украшалась рисунками, выложенными по песку из камешков и ракушек. Лето было солнечным и жарким, но было несколько дней, когда, несмотря на жару, купаться было невозможно: течением принесло ледяную воду с огромным количеством медуз. К счастью, это продолжалось только 2-3 дня. За трапезой мы встречались с другими постояльцами. Их было немного: молодая учительница и пара молодоженов. Учительница снимала крошечную комнату в мансарде. Она не скрывала своей бедности, и нередко обед ее ограничивался тарелкой красной смородины (хозяйка готовила для каждой семьи отдельно, по заказу). Молодожены были людьми состоятельными. Он – высокий, плотный господин не первой молодости. Она тоже высокая, стройная, молчаливая. За столом они иногда обсуждали проект строительства собственной виллы под Берлином. Несмотря на то, что они принадлежали к националистической партии (тогда еще была и такая), они оба держались вполне любезно с нами и охотно болтали со мной, даже пытались спровоцировать меня, задавая политические вопросы. Но в этом-то отношении я была на высоте!
Лида привезла из Москвы печальную новость: утонул в реке Витя Богданов. Это был знакомый Дифы по университету. Она рекомендовала его маме, когда понадобился репетитор для Рафы – не помню по какому предмету. Ему тогда, году в 1928, было 19 лет. Он быстро подружился со всеми нами и вошел в нашу семью, летом часто гостил в Перловке. Мы его полюбили не меньше, чем нашу Женю. Он был верным последователем Троцкого и за это в 1929 г. угодил в тюрьму, но через год его отпустили – времена еще были не те. Думаю, что если бы он не утонул, долго жить бы ему все равно не пришлось. Известие о его гибели подействовало и на меня, и на маму удручающе.
В конце лета мы вернулись в Москву, оставив папу продолжать работу в Берлине.
Продолжение следует...
Tags: Бабушкины воспоминания, семейная история
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments