ninos2005 (ninos2005) wrote,
ninos2005
ninos2005

Categories:

Бабушкины воспоминания. 7. 1938-1941 гг. Перед войной.

В тот же день с утра, несмотря на рабочий день, пришел Зяма (Гольдберг Залман Аронович, двоюродный брат) и просидел с нами до вечера. Потом, прямо с завода, приехала Женя (Гольдберг Евгения Ароновна). А Мирра (Гольдберг Мирра Аркадьевна), которая до того проявляла к нашему семейству самые теплые чувства, позвонила, чтобы попросить одолженные у нее 300 руб. и предупредить, что звонить им больше не надо. По признаку трусости люди, знавшие нас, сразу распались на два лагеря. Я не знаю, каких было больше.

IMG_5806.jpg

Бывший комсорг нашей школы Николай Михайлович был летом переведен в секретари Киевского райкома комсомола. Он вызвал к себе моих подружек, Иру и Нору, и просил их не оставлять меня в беде, не давать отчаиваться. В классе уже у нескольких человек забрали родителей. Каждый думал, что это случайно, скоро разъяснится… Мама и Лида носили передачи в тюрьму. Сняли Ежова, назначили Берию, поэтому перестали сажать жен «врагов народа», и маму не тронули. Весной был «суд», и папа получил 15 лет по нескольким пунктам 58 статьи. Он в течение нескольких лет посылал бесконечные просьбы о пересмотре его дела, а копии этих заявлений посылал нам. Отсюда я знаю, что в числе этих «преступлений» была агитация против Советской власти в 1918 г. (в этот год он вступил в партию), а также связь с врагом народа академиком Дебориным (Абрам Моисеевич Деборин (Иоффе), 1881-1963). Нелепость последнего обвинение в том, что папа не был знаком с академиком, но Деборин благополучно оставался на свободе и продолжал работать. Легче всего было бы построить обвинение на папиной работе за границей, но этого как раз не было. Потом открылось, что к папе в качестве соглядатая был приставлен старший сын тети Зины (сестры мамы - Марии Львовны), доктор философских наук, профессор, Боря Быховский (видимо, Быховский, Бернард Эммануилович, 1901-1980). Он не входил в число любимых родственников. Родители осуждали его за эгоизм, невнимание к матери и бесконечные любовные связи. Но никому и в голову не могло прийти, чем объяснялись его участившиеся визиты к нам.

Наша жизнь стала более, чем скромной. Мама растерялась и сникла. Старшинство в доме перешло к Лиде. Рафа был женат второй раз на Вале Шмелевой, студентке мед. института и хорошей пианистке. Они жили у ее матери. Рафа решил, что должен доказать, что отец невиновен. Для этого он ушел из аспирантуры и добровольно поступил на службу в армию. Он служил сапером где-то в Крыму, и погиб в сентябре 1941 г. Валя во время войны служила врачом во фронтовом госпитале, вышла замуж за своего коллегу. У неё сын, тоже врач, научный работник. Сама она профессор окулист. Почему-то решение Рафы никому не показалось бессмысленным.

Рафа_ в_армии.jpg



Лида проявила необыкновенную решительность и энергию. Она подала в суд, и суд постановил отменить решение властей о конфискации рояля (было доказано, что папа им не пользуется), и о том, чтобы отнять у нас вторую комнату. Я до сих пор восхищаюсь тем, какой принципиальностью и честностью должен был обладать судья, вынесший приговор в пользу семьи врага народа. Где они сейчас, такие судьи?!



Но с мамой Лида вела себя очень резко. То и дело мама слышала от нее: «Ты ничего не понимаешь!». Аля работал, дома в делах не участвовал. Но весной, узнав, что папа находится на пересылке в Котласе, Аля отправился с посылкой к нему и был допущен на свидание. Увидев, что Аля смотрит на его рот с выбитыми зубами, папа воскликнул: « Не думай, меня не били!» Он еще не хотел, чтобы в глазах Али была скомпрометирована система, от служения которой он тогда еще не мог отказаться.
Весной я получила отличный аттестат, дававший право на поступление в ВУЗ без экзаменов. Техника и математика меня не привлекали. Раньше я мечтала поступить на литературный факультет ИФЛИ, и стать журналистом. Теперь дорога туда была для меня закрыта. Поразмыслив, я решила стать врачом. На такое решение частично повлияло соображение о том, что если меня посадят. То и в лагере я буду работать по специальности.

На лето сняли недорогую дачу в деревне Братовщина по Ярославской дороге. Правда, при первом дожде выяснилось, что с потолка течет, но в остальном там было хорошо. Потому что место было далеко от города, и не очень населённое, а лес – рядом. Папе можно было один раз в месяц посылать посылку, но только не из Москвы. Обычно отправляли ее из Мытищ. Папа просил прислать книги и даже самоучитель итальянского языка. Немецкий, английский и французский он знал.

В конце лета ко мне приехала Ира. Она подала заявление на истфак МГУ, но боялась провалить сочинение. Я поехала с ней, ухитрилась пройти с ней в аудиторию и написать черновик сочинения, которое она своей рукой переписала. Мы получили «5», и Ира была принята. Оказывается, одновременно с ней держал экзамен Зига Шмидт (ныне академик, сын знаменитого полярника) (Сигурд Оттович Шмидт 1922-2013). Он знал меня по 7-й школе и спросил, почему я не хожу на занятия. Не моргнув, Ира объяснила ему, что я провалилась на сочинении и пошла с горя в медицинский.

В мединститут в те годы был очень маленький конкурс, всего 2 человека на место. На лечебный и педиатрический факультеты во II Московский мединституте приняли 1000 человек, разделив их на два потока. В нашей 30-й группе было 30 человек. 30 августа было организационное собрание, и я снова стала старостой - и так до конца обучения. Потом, конечно, и редактором газеты. Провожать домой меня увязался противный хлыщ, от которого я быстро избавилась. А в группе обнаружился знакомый мальчик, соученик по 7 школе Алик Генин (Абрам Моисеевич Генин, 1922-1999).

Алик_Генин.jpgОмск_1941-42.jpg

Мы с ним учились 4 года в одном классе, но не обращали друг на друга никакого внимания. Но узнали друг друга и на первой же лекции сели рядом. Это был очень красивый мальчик, похожий на персонаж картины Иванова «Явление Христа народу» - высокий лоб под густыми черными волосами, зачесанными назад; правильные черты лица; большие черные глаза с длинными ресницами смотрели открыто и честно. Нас поначалу принимали за брата и сестру, и некоторые девочки просили меня познакомить с ним. С первого дня мы подружились и стали неразлучны. Вместе готовились к занятиям и очень дополняли друг друга, так как у меня была отличная память, а у него – глубокий и своеобразный аналитический подход к любому предмету. Вскоре его отношение ко мне пришло в увлечение. Я не торопилась идти ему навстречу, не испытывая ответного чувства, но постепенно привязалась к нему. Он жил недалеко от меня в двухэтажном ветхом флигеле, стоявшем во дворе особняка. Они с матерью занимали одну из трех комнат квартиры. Окна комнаты упирались в кирпичную стену, и солнце туда не заглядывало. Отец Алика был нэпманом и владел керосиновой лавочкой. В конце 20-х годов он бежал от преследования властей и сгинул где-то в Средней Азии. Алик был поздним ребенком, и когда мы познакомились, его матери было около 60 лет. Она была больна гипертонией, часто прибегала к помощи пиявок, работать не могла, пенсии не получала. Да и пенсии в то время были такими ничтожными, что прожить на них было немыслимо. Семья жила на иждивении братьев матери, и такое положение, безусловно, сказалось на мировоззрении мальчика. Мать, Цейта Евсеевна (Генина Цейта Евсеевна, 1879-1953), была необычайно добра, терпима и обладала ясным умом. Она с первого знакомства очень ко мне расположилась. Алик общественной работой не увлекался, но под моим влиянием вступил в комсомол и даже стол комсоргом группы. Благодаря маленькому конкурсу в мединституты в те годы шли не самые способные ребята. Много было совсем серых, с трудом преодолевавших курс. Но было и несколько сильных студентов. А преподаватели были в основном отличные. Кафедрами заведовали такие корифеи, как Дешин, Гамалея, Штерн, Лаврентьев, Капланский, Зеленин, Руфанов, Авербах - всех не перечислить.

Мы обожали Бориса Иннокентьевича Лаврентьева (1892-1944), читавшего нам гистологию. Во время его лекций аудитория бывала переполнена, потому что приходили и старшекурсники, чтобы еще и еще его послушать. Они говорили, что «Лаврик» никогда не повторяется. Он не только излагал сущность этого в общем-то малозанятного морфологического предмета, но каким-то удивительным образом давал нам основы медицинской этики, и истории медицины, и представление о клинических проблемах. Микробиолог Гамалея формально возглавлял кафедру микробиологии, но был уже очень стар и лекций не читал. Знаменитая в те годы «первая женщина-академик» Лина Соломоновна Штерн тоже являлась студентам только на вступительной и заключительной лекции. Но и Гамалею, и Штерн с успехом заменяли их доценты – Лебедева, Цейтлин и Шатенштейн (Шатенштейн Давид Исаевич,1899—1952). Микробиолог Мария Николаевна Лебедева (Лебедева Мария Николаевна, 6.04.1897 - 16.09.1974) была нашим деканом, и я постоянно в качестве старосты с ней общалась. Она мне явно благоволила. Но в начале второго курса я вдруг почувствовала охлаждение в наших отношениях. Причина разъяснилась, когда вернувшись уже с фронта, я пришла на кафедру микробиологии к моим любимым преподавательницам и от них узнала, что моя сокурсница, оставшаяся при кафедре, сказала Марии Николаевне, будто я являюсь автором дружеских шаржей на неё, которые показались ей обидными. На самом же деле эти шаржи рисовала сама доносчица…

По тем временам наши лаборатории были оснащены очень хорошо. У каждого студента было индивидуальное место с набором лабораторной посуды, свой иммерсионный микроскоп, своя газовая горелка. Учиться было интересно.

Лида закончила ИФЛИ в 1940 году и получила назначение в Бежецк. Летом за ней стал очень настойчиво ухаживать ее бывший сокурсник Матвей Ковальзон (Матвей Яковлевич Ковальзон 25.06.1913—22.01.1992). Несмотря на ее отказ от предложение стать его женой, он не оставлял её. Осенью мы всей семьей провожали Лиду в Бежецк с Савёловского вокзала. Пришел и Матвей. Поезд ушел. Матвея мы не видели больше. А вскоре выяснилось, что он сел в тот же поезд, и в Бежецке все-таки уговорил Лиду выйти за него. Они прожили там вместе очень недолго, его вскоре забрали в армию.

Настала весна 1941 г. Несмотря на официальные заявления властей, никто не сомневался, что война неизбежна. Наш преподаватель основ марксизма-ленинизма (двухлетний курс этого предмета был обязательным во всех вузах, независимо от профиля) Абрам Моисеевич Буздес (1898-1942), расставаясь с нами на последнем занятии в начале июня, сказал: «Мы встретимся теперь только на экзамене 26 июня. За это время могут произойти всякие события. Я надеюсь, что вы проявите себя как настоящие комсомольцы.» Он погиб в ополчении. 22 июня я с утра села писать папе письмо. В 12 часов выступил Молотов по радио. Было ощущение, что жизнь в ее привычном представлении оборвалась. Я дописала письмо так, будто я еще ничего не знаю - пусть папа получит письмо, еще не омраченное страшным известием.

Продолжение следует...
Tags: Бабушкины воспоминания, семейная история
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments